РОССИЯ И МИР, ГОД 2027

 

Сколько себя помню – с малых лет неудержимо тянуло на прогнозы. Посмотрев в детстве фильм по Уэллсу «Облик грядущего» (Things to Come) тут же стал мечтать, как доживу до 2000-ного года и буду бродить по громадным и почему-то подземным залам дворцов, разглядывая причудливо одетых пешеходов далёкого будущего.

Ещё в институте увлекся теорией экономических циклов и собирался по примеру великого Варги заняться предсказанием очередных кризисов на Западе. В ИМЭМО у нас это получалось, и неплохо, потому что мы учитывали всю многосложность изменившегося современного циклического механизма. Спады стали мельче, но по-прежнему повторялись регулярно.

В 40-калетнем возрасте, сидя на конференции в Лондоне, я понял, что двигаться вперед без эконометрики не смогу. Это сильно попортило мне карьеру. Я ушёл из замдиректоров ИМЭМО и переселился в новосибирский Академгородок, где наша группа построила прогнозные модели СССР, США и Японии. Мы предсказали советской экономике замедление и отставание. На нашу тревогу начальство отвечало: «Вырулим!». Но не вырулило.

Опыт эконометрического моделирования пригодился в ООН, где я заведовал Отделом прогнозирования. Вместе с Василием Леонтьевым, лауреатом Нобелевской премии, мы делали расчеты мирового производства, торговли и потоков капитала на 10, 20 и 30 лет вперед, демонстрируя, что требуется для сокращения многократного разрыва в доходах между «золотым миллиардом» богатых и бедным большинством населения Земли. Прошло четверть века, а разрыв остался – за исключением стоящего особняком рывка вперед Китая и «тигров» Юго-Восточной Азии.

В 1980-х мы со знаменитым Гэлбрейтом обсудили различные сценарии развития СССР и США, издав наши выводы в известной книге-диалоге. Что касается нашей страны, то её развитие пошло по наихудшему сценарию из возможных. Наших предупреждений, как водится, никто из власть имущих не послушал. Да разве только нас? Игнорировали и более поздние рекомендации нобелевских лауреатов и наших ведущих академиков. Как с досадой восклицала ровно 10 лет назад «Комсомолка»: «На фига нам нобелевские лауреаты?»

И сегодня меня снова сподобило на прогноз. Подвигли меня на этот раз два выдающихся учёных – англичанин Энгус Мэдисон и американец Линдон ЛаРуш. Первый в честь своего 80-тилетия провел две конференции – в Нидерландах и Австралии, где обсуждались перспективы экономики мира и его важнейших стран и регионов до 2030 года. На роль прогнозиста по России он пригласил меня.

Линдон ЛаРуш на своих многочисленных семинарах неизменно предсказывает глубокий кризис мировой валютной системы, основанной на долларе, с тяжёлыми последствиями для мировой экономики. Выход он видит не только в новой бреттон-вудской валютной системе, но и в скоординированных долгосрочных капитальных вложениях в мировую инфраструктуру, рассчитанные на 50 лет (проект «евразийского моста» с участием США, Германии, России, Китая и других стран.

Итак, каким видится мне будущая мировая экономика и место в ней России через 20 лет? Почему именно выбран 2027 год? Потому что мне тогда исполнилось бы сто лет. Меня к этому времени, скорее всего, не будет, а заглянуть в собственное столетие хочется вопреки физическим ограничениям. Да простит мне Господь столь тщеславные желания!

Но начнем, как водится, с исходной точки. С ней нашей стране не повезло. После глубокого и длительного кризиса 1990-х годов и столь же длительного восстановления 2000-х годов мы сможем вернуться к уровню докризисного 1991 года по объёму валового внутреннего продукта (ВВП) только в нынешнем 2007 году. Потеряно 16 лет, цифра немалая, если сопоставлять с другими странами и с более ранними собственными катаклизмами. В первой мировой и гражданской войнах вместе с мучительным восстановлением было потеряно 14 лет, во второй мировой войне 9 лет. Годы капиталистических реформ оказались равнозначны третьей мировой войне. Всего же за истекшее столетье потеряно 39 лет экономического роста. Вряд ли какая другая страна, разве что Китай может сравниться с нами по числу потерянных лет.

Другая наглядная мерка потерь это наша доля в мировой экономике. В 1913 году, накануне первой мировой войны Россия давала 8 процента всемирного валового продукта, в 1989 году Советский Союз накануне своего распада 9 процентов, а вместе с социалистическими странами Европы (СЭВ) – 12 процентов. Теперь же, потеряв и территорию, империю, и часть производства, доля России во всемирном валовом продукте составляет всего 2,5 процента. Цифра настолько малая, что в нее трудно поверить.

Топтались на месте, пока другие росли, и вот результат. Были великой державой, даже второй сверхдержавой, а теперь откатились на положение второстепенной региональной страны. Делили с Японией второе и третье место по объёму ВВП, а теперь скатились на 10-е место (после Бразилии). Если бы не ракетно-ядерный потенциал и унаследованное от прошлого постоянное членство в Совете Безопасности ООН, не котироваться России и в «большой восьмёрке».

Всё это более или менее известно. Но многие не представляют себе, насколько трудно России будет навёрстывать своё отставание, даже если ей удастся поддерживать высокие темпы экономического роста на протяжении последующих 20 лет. Как мы покажем ниже, даже при самых благоприятных условиях наше место и роль в мировой экономике будут довольно скромными. Причем именно вследствие огромного отставания последних реформенных десятилетий.

Но прежде всего, решим для себя два коренных вопроса:

А нужно ли нам стараться поддерживать высокие темпы роста?

На какие предельные темпы мы можем рассчитывать и что для этого требуется?

Хотя ответ на первый вопрос, казалось бы, очевиден, поскольку требование удвоения ВВП представлено как важнейшая экономическая задача на высшем государственном уровне, есть еще министры-неолибералы, которые в этом сомневаются. Например, министр финансов Кудрин недавно заявил, что не следует, как требует президент, делать акцент на ускорение роста обрабатывающей промышленности и тем более применять для этого создание крупных государственных корпораций.

Между тем, быстрые темпы роста экономики в целом возможны только при опережающем развитии обрабатывающей индустрии, а частный российский капитал, как правило, избегает её под предлогом недостаточной рентабельности. Отсюда и соответствующая промышленная политика, контуры которой сформулированы на волгоградском заседании Госсовета в феврале сего года.

Но думается, что надо особо подчеркнуть, что быстрые темпы необходимы не как самоцель, а как одно из непременных условий выживания России в качестве единого государства. Пережив распад Советского Союза менее 20 лет назад, мы не можем не видеть продолжающих действовать сил сепаратизма, в том числе и при активной поддержке извне.

Эти силы достаточно наглядно показали себя на просторах СНГ, поставив Содружество в состояние, близкое к критическому. Но нельзя не замечать и центробежные силы и внутри Российской Федерации. На Северном Кавказе они уже вызвали две войны и угрожают третьей. В других регионах России они пока действуют скрытно и только ждут признаков политической слабости в центре, чтобы поднять голову.

Владимир Путин, как президент, хорошо чувствовал центробежную опасность, и его политика выстраивания властной вертикали объясняется не столько авторитаризмом, сколько острым ощущением потенциальной угрозы единству Росси. Этим во многом объясняется и его инстинктивно высокая поддержка в народе.

Но для удержания единства большой многонациональной страны одной политической силы центра может оказаться недостаточно. Исторический опыт показывает, что для этого нужен высокий уровень жизни, сравнительно равномерно распределённый среди социальных слоёв населения и различных национально – этнических групп. Чрезмерно большие социальные контрасты подрывают политическую стабильность общества, а слишком большие различия в уровне жизни национальных групп служат питательной средой для сепаратистского экстремизма.

Экономика России в последние годы растет быстро, но рост уровня жизни большинства населения отстает, а в ряде регионов не растёт совсем или даже деградирует. Быстрое развитие до поры до времени возможно и без выравнивания, но выравнивание без быстрого роста и соответствующей политики просто невозможно. А рост без выравнивания может привести к внутреннему взрыву и распаду.

Быстрый рост экономики требуется и для укрепления обороноспособности. В последние годы она стала восстанавливаться после колоссальных потерь ельцинского времени. Но восстановление это идет крайне медленно, особенно если считаться с необходимостью держаться на уровне современного военно-технического соревнования. Его масштабы сегодня не сравнимы с гонкой вооружений периода холодной войны, но это всё же достаточно интенсивная мини-гонка.

На какие же максимальные темпы может рассчитывать российская экономика? Рассмотрим для начала компоненты, из которых складывался рост средним темпом 7 процентов в последние 7 лет с 1999 по 2006 год. Разложение этого роста на производственные факторы показывает, что целых 4 процента, или существенно больше половины, приходится либо на привлечение рабочей силы, оставшейся без работы после кризиса 1990-х годов, либо на привлечение свободных производственных мощностей, не загруженных из-за того же кризиса. Из оставшихся 3 процентов только 0,7 объяснялось новыми капитальными инвестициями (т.е. приростом основного капитала), еще 0,5 процента – эффектом масштаба производства. И меньше 2 процентов приходилось на рост суммарной эффективности труда и капитала.

Отсюда следует, что целых 3 процента из 7 являются однократным эффектом послекризисного восстановления, который не сможет быть повторен в будущем Чтобы поддержать среднегодовой рост на уровне 7 процентов понадобится повысить вклад капитальных инвестиций втрое – до 2 процентов, а вклад совокупной факторной производительности труда и капитала, т.е. технического прогресса, вдвое – до 3,5 – 4 процента. При этом надо изыскать возможность приращивать занятость на 1 процент ежегодно при стагнирующем народонаселении.

При невыполнении этих условий средний темп роста неизбежно замедлится до 5 – 5,5 процентов. Судя по только что утверждённому трёхлетнему бюджету на 2008-2010 годы, правительство готово с этим мириться. Такой подход устраивает наших неолибералов, которые утверждают, будто использование дополнительных средств на капитальные инвестиции в отечественную экономику только подстегнёт инфляцию.

Между тем, объективные возможности для увеличения доли капвложений в ВВП имеются. В последние годы страна систематически использует на внутренние нужды на 13 процентов меньше валового продукта, чем создает. Как минимум, половина этого излишка могла бы пойти на капитальные вложения с тем, чтобы их доля была повышена до 24-25 процентов ВВП. Только так можно было бы обеспечить достаточно высокий темп роста и модернизации основного капитала. Напомним, что Китай тратит на эти цели до 40 процентов своего ВВП при темпах роста 10 процентов и больше, а Россия только 18 процентов– лишь немногим больше США, у которых ВВП растёт максимум на 3 - 4 процента в год.

Конечно, такое изменение потребовало бы выработки соответствующей промышленной политики и активного участия государства в организации и стимулировании инвестиционного процесса. Президент и правительство стали делать только первые шаги в этом направлении, и результаты пока не дали себя знать.

Но допустим, что неолиберальные преграды сломлены, и рост темпом 7 процентов обеспечен. Что это будет значить для России и её позиций в мире через 20 лет?

При самых благоприятных условиях доля России во всемирном валовом продукте вырастет с 2,5 до 5,5 процента, причем Россия по этому показателю передвинется с 10-го на 5-е место в мире. Кому-то может показаться, что это очень мало. Но, в действительности это большой скачок вперед – и в абсолютном смысле, и относительно некоторых других стран. Увеличить за 20 лет валовый продукт почти вчетверо это немалое достижение, которое позволит значительно укрепить оборонный потенциал и, при правильной социально-экономической политике, существенно повысить жизненный уровень большинства населения.

Кроме того, при таких темпах Россия через 20 лет станет крупнейшей экономической державой в Европе , обойдя по размерам ВВП её нынешних лидеров – Германию, Францию, Великобританию, Италию. Её возможность противостоять Европейскому Союзу возрастёт, хотя тот по общей экономической мощи по-прежнему будет далеко впереди.

Далее, после распада СССР Россия практически лишена возможности претендовать на роль одной из первых экономических сверхдержав. Догнать СЩА по объёму ВВП в этом веке ей даже теоретически немыслимо при самых реалистических темпах. Кроме того, Россия будет последовательно отставать от Китая, который, развиваясь быстрее и России, и США, выйдет в 2020-х годах по объему ВВП на первое место в мире. Поэтому России заранее придётся смириться с ролью второразрядной экономической державы, которая вынуждена маневрировать между более сильными партнерами и не столько навязывать условия таким гигантам, сколько приспосабливаться к правилам игры, которые те устанавливают.

И дело не только в чисто количественном соотношении сил, хотя и это важно. Если сегодня Китай превосходит Россию по ВВП в 3 с лишним раза, то через 20 лет разрыв увеличится до боле 4-хкратного. Еще более важна качественная структура взаимоотношений. Уже сейчас Россия превращается в поставщика Китаю энергоносителей, сырья и вооружения и в рынок для китайских промышленных товаров. Причём наплыв дешёвых китайских товаров объективно препятствует развитию нашей собственной обрабатывающей промышленности, тогда как китайский рынок всё больше отвергает наше производственное оборудование, предпочитая ему технику и новейшие технологии из Японии, США и Западной Европы. Возникают опасения, что Россия может с годами превратиться в младшего сырьевого партнера Китая, причём сильно от него зависимого.

Наличие такой опасности несколько раз косвенно признавал президент Путин, но его требование к российскому частному капиталу активнее конкурировать за долю в обработке отечественного сырья пока остается без живого отклика.

Недавние сообщения о намерении китайских фирм строить у нас автосборочные предприятия демонстрируют вопиющую инертность российского капитала. Пока наше неолиберальное правительство годами собиралось оживить гаснущую автомобильную индустрию, Китай сумел в короткое время создать собственную практически на пустом месте, доведя годовой выпуск легковых машин до нескольких миллионов. Тем временем Россия с помощью государства и иностранных фирм мечтает довести отечественно производство до полутора миллионов штук, притом что строительство автомобильных дорог фактически не сдвигается с мёртвой точки. С такими черепашьими скоростями России вряд ли когда-нибудь сможет стать ведущей промышленной державой.

Поэтому требуется решительный поворот в экономической политике, отказ от пассивного сидения на кубышке нефтедолларов, замена неолиберальных министров и чиновников энергичными умелыми хозяйственными, способными созидать, а не спекулировать, эффективно использовать дополнительное финансирование для модернизации существующих и создания новых конкурентоспособных предприятий и видов продукции, осовременивания экономической инфраструктуры. И, конечно, изменение самого стиля работы в сторону энергичных созидательных действий. В этом деле для раскачки нет времени, т.к. уже сегодня конкуренты наступают на пятки.

В будущем иностранная конкуренция будет только усиливаться. Это связано и с предстоящим вступлением в ВТО, и с объективными тенденциями мирового развития. В связи с этим государство не должно отказываться от разумного протекционизма, защищая в первую очередь отечественные предприятия глубокой переработки. Это касается не только соответствующих таможенных пошлин, но и системы государственных заказов.

Например, трудно понять, почему сейчас, после создания «Объединённой авиастроительной корпорации (ОАК)» продолжается практика крупных заказов «Боингов» и «Аэробусов» в ущерб отечественным моделям. При такой практике вряд ли возможно выполнение поставленной задачи – к 2015 году восстановить хотя бы частично роль России , как одного из ведущих мировых поставщиков гражданских самолётов. Настораживает и отсутствие впечатляющих планов создания современных морских кораблей на только что созданных трех судостроительных холдингах.

Создаётся впечатление, что государство продолжает скупиться с выделением средств на эти цели. Но скупой рыцарь современного машиностроения не построит никогда, сколько бы не тужился. Если бы Южная Корея в 1960-х и 1970-х годах не бросила все свои финансовые ресурсы на создание электронной, автомобильной и судостроительной индустрии мирового уровня, она никогда не смогла бы в столь короткие сроки выбиться в передовые промышленные государства, оставив свое сугубо аграрное и колониальное прошлое далеко позади. Об индустриальных и внешнеторговых успехах Китая за последние 30 лет уже говорилось выше. Они тоже обязаны максимальной концентрации организационных и финансовых ресурсов на главных направлениях развития и их эффективному использованию.

От наших усилий по построению конкурентоспособной промышленности во многом зависит место российской экономики в мире. Но , если исключить роль России, как перворазрядного поставщика газа и нефти, большого влияния на мировую экономику Россия при всём желании сама по себе оказывать не сможет. Главное место в формировании будущей структуры международных экономических отношений будет занимать исход нарастающей коллизии Китай – США и в меньшей степени Индия – Западная Европа.

Уже сегодня американские и западноевропейские деловые круги высказывают озабоченность прогрессирующим оттеснением своих товаров с мировых рынков под влиянием китайской и индийской конкуренции. Тут идут несколько взаимно переплетающихся процессов. С одной стороны, происходит вывод за пределы индустриально-развитых стран предприятий «грязных» и других традиционных отраслей. Жертвой этого исхода, получившего выразительное название «деиндустриализация», стали все наиболее трудоёмкие отрасли, где дорогая рабочая сила не выдерживает соперничества дешёвого труда из т.н. третьего мира. В США и Европейском союзе поднимается волна протекционистского повышения пошлин против многих отраслей китайской промышленности, в т.ч. бумажной, металлургической, текстильной, швейной. США обвиняют Китай в демпинге, требуя от него повышения курса юаня к доллару. Набирает силу т.н. «аутсорсинг», когда корпорации в Америке и Европе заказывают детали, комплектующие материалы, программное обеспечение и прочие услуги в странах Восточной Азии, где они обходятся много дешевле.

В результате массового реэкспорта передовых технологий, изготовляемых по лицензиям японских фирм, Китай за последние несколько дет превратился в их ведущего мирового поставщика. Всё это происходит, когда по размерам ВВП Китай еще в 2,5 раза отстаёт от США. Можно представить себе, как изменится конкурентная мощь Китая, когда он обгонит США по объёму ВВП.

Сдвиги такой интенсивности не могут происходить безболезненно для мировой экономики в целом. Они подобны разрушительным последствиям сдвигов земной коры. Мир как бы переворачивается вверх ногами, бывшие колонии внезапно становятся промышленными центрами планеты. На каком-то этапе процесс деиндустриализации США и Западной Европы может принять катастрофические масштабы, угрожая новым «кондратьевским» циклом и повторением мирового кризиса 1930-х годов.

Возникает вопрос – не будучи на этот раз глобальным лидером, с кем из противоборствующих сторон держаться России? До сих пор Москва поддерживала идею «треугольника» Китай – Индия – Россия, как центра противостоящего претензиям США на однополярный мир под своим главенством. Но эта идея имеет значение преимущественно в политической сфере (Шанхайская организация сотрудничества – ШОС), но в сфере экономики себя пока никак существенно не проявила. Экономические отношения внутри треугольника развиваются скорее на двусторонней основе, но о каких-то совместных согласованных действиях России и Китая или России и Индии речь пока не идет.

Например, недавно Китай создал финансовую корпорацию, которая будет использовать огромные валютные запасы страны для прямых инвестиций в зарубежные компании. У России подобных замыслов на государственном уровне пока нет, а средства её Стабилизационного фонда используются только для портфельных инвестиций в западные ценные бумаги, не преследующие цели контроля и участия в управлении. Что касается внешней торговли, то структура российского и китайского экспорта настолько различна, что даже рассуждать о совместных действиях здесь пока преждевременно.

Существующие сегодня долголетние проекты перестройки и модернизации евразийской инфраструктуры (например, упомянутый выше проект «евразийского моста», выдвинутый американским экономистом Линдоном ЛаРушем), мог бы коренным образом изменить ситуацию, сплотив в совместных многомиллиардных капиталовложениях усилия России, Китая, Западной Европы и даже США. Финансовые и другие ресурсы для этого есть, но проект этот на государственном уровне даже не обсуждается. Современные правительства мыслят скорее в терминах конкуренции и соперничества, нежели в духе международного сотрудничества. Видимо, только крупная катастрофа типа мирового финансово-экономического кризиса может заставить правящие круги изменить коренным образом свой образ мышления.

Пока же России надо больше думать о минимизации для себя негативных последствий политики других участниках глобальной драмы, Да, существуют некоторые опасности со стороны Китая, о них сказано выше. Но ни Китай, ни Индия не ставят под сомнение активную роль государства в экономике России и не видят в её быстром росте угрозу для себя. У Запада, прежде всего у США, прямо противоположная позиция. Для них Россия неизменно видится как возрождающийся соперник и оппонент – не только военно-политический, но и экономический.

Поэтому нам скорее по пути с азиатскими гигантами, которые не видят в нас соперника и потенциального оппонента. Но Россия должна также активнее искать средства превращения «треугольника» в активную экономическую силу на мировой арене. Сегодня его совместная доля во всемирном валовом продукте составляет 16 процентов, а к 2027 году она превысит 30 процентов. Это будет больше США и больше ЕС. Не использовать такую мощь в своих интересах было бы непростительно. И готовиться к этому времени надо уже сегодня.

Станислав Меньшиков

Амстердам