«СЛОВО», 3 марта 2006 года

НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Часть первая

МЕНЯ УВОЛЬНЯЮТ

В первых числах января 1986 года в моем цековском кабинете на Старой площади раздался звонок внутреннего телефона. Первый заместитель заведующего Международного отдела ЦК КПСС В.В. Загладин просил зайти. Спустившись на два этажа, всего через несколько минут я был у него. Там уже сидел другой (не первый) заместитель В.С. Шапошников. Разговор повёл Загладин.

— Руководство поручило мне сообщить тебе, что решено освободить тебя от работы в ЦК. Вопрос о новом месте работы не решен и ещё рассматривается.

Ещё по-настоящему не осознав приговора, я с некоторой заминкой спросил:
— И с какой формулировкой?
— В связи с переходом на другую работу.
— А какие ко мне претензии?

Загладин загадочно переглянулся с Шапошниковым.
— Претензий по работе нет, — ответил он, помявшись.

Всё это было крайне неожиданно. Вадим Загладин был моим старым и очень близким другом. Всего за несколько дней до описываемой сцены семьями, как обычно в последние годы, мы вместе встречали Новый год, и он ни словом, ни намеком не обмолвился о грядущих неприятностях, о которых, конечно, не мог не знать. Своими короткими бессодержательными фразами он теперь давал понять, что решение принято где-то наверху, а он, как солдат партии, только выполняет неприятную миссию.

— В таком случае мне придётся обратиться к Борису Николаевичу, сказал я, имея в виду заведующего отделом секретаря и кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС Б.Н. Пономарева.
— Как считаешь нужным, — ответил Загладин. — Но думаю, что не поможет.

Надо отдать должное Пономареву, который всех консультантов знал лично и не раз с ними общался по работе, он принял меня в тот же день.
— Вы должны сами догадываться, почему Вас освобождают, — сказал он.
— Но, Борис Николаевич, сейчас не сталинские времена, когда требовалось самому доносить на себя же. Вы и сами нас этому учили.

Пономарев высказался в том духе, что у меня были чрезмерно широкие связи с иностранцами. Это меня крайне удивило. Ведь все контакты такого рода, по установленному в Отделе порядку, осуществлялись с санкции или по прямому поручению руководства, которое в моем случае представлял либо Загладин, либо (что бывало реже) другой заместитель — А.С. Черняев. Во всех случаях отчёты о таких встречах направлялись им, а в зарубежных командировках чаще всего передавались в Москву «поверху», т.е. шифровками из посольств и представительств и, как правило, расписывались в адрес соответствующих членов Политбюро, т.е. обязательно доходили до Пономарева и другого высшего начальства. Обо всём этом я напомнил Секретарю ЦК.

— Вот кто вам давал санкцию, к тому и обращайтесь, — холодно возразил он.
Круг замкнулся. Поручения и санкции давал Загладин, но то ли он не счёл возможным заступиться за меня перед теми, кто высказывал ко мне претензии, то ли объяснение Пономарева не соответствовало действительности.

В последующие дни я специально связался с коллегами из КГБ с просьбой узнать, кто же это на меня «настучал». Через некоторое время они дружно сообщили, что претензии относительно моих «связей с иностранцами» шли отнюдь не из «органов».
— Поищи лучше в собственном доме, — посоветовали чекисты.

Скажу сразу: тогда мне было крайне неприятно оказаться изгнанным из ЦК с непонятной формулировкой и приклеенным кем-то дискредитирующим «хвостом», тем более, что новая работа появилась не сразу.
Но пока она не появилась, ходить мне было некуда. Жена тяжело переживала, временами впадала в бешенство от горькой несправедливости и на короткое время успокаивалась, лишь уходя в свой институт или помогая дочери-школьнице с уроками.

Я же за свою долгую жизнь был неоднократно бит, причем крепко. В 17 лет просидел ночь на Лубянке и едва избежал как минимум десятилетнего срока «за антисоветскую деятельность». В 26 лет был исключен из партии за те же старые грехи, о которых кто-то внезапно вспомнил. В 33 года чуть снова не загремел по доносу коллеги журналиста (будучи в Индонезии, я «катался на рикше» и «пытался установить связь с американским посольством»). В 43 года «друзья» помогли прокатить меня на выборах в большую Академию наук. В 47 лет при оформлении на работу в ООН моё выездное дело внутри ЦК было заслано в архив. И вот, наконец, в 57 неполных лет изгнание из ЦК. Было это крайне обидно, тем более, что изгнан опять-таки «ни за что» или, пожалуй, за то, что слишком старался.

По опыту прежних своих несчастий я знал, что самое лучшее противоядие против чёрных мыслей — это работа. На этот раз я просиживал целыми днями дома, сам себя обучая на маленьком компьютере, недавно привезенном из Нью-Йорка. До того все свои работы я писал на портативной пишущей машинке, которую таскал за собой повсюду, даже в отпуск. Теперь же я впервые стал осваивать печатание и редактирование текстов на ЭВМ. Эта премудрость давалась мне нелегко, но зато отвлекала от мрачных мыслей. Помню, что даже научился писать музыкальные ноты, заставляя компьютер наигрывать простенькие мелодии.

Но мысли всё время возвращались к ЦК. Работа там и раньше была интересной, а с приходом на вершину власти М.С. Горбачева возможности для проявления личной инициативы, казалось, возросли. Буквально за два месяца до моей вынужденной отставки я по поручению сверху встречался в Нью-Йорке с главой Всемирного еврейского конгресса Эдгаром Бронфманом и обсуждал с ним перспективы прямого выезда советских евреев в Израиль (напомним, что в начале 80-х годов выезд евреев был сильно ограничен, и к 1986 году скопилось много отказников, ждавших разрешения на выезд по 6—7 лет. Кроме того, со стороны Всемирного еврейского конгресса предлагалось возобновить широкий выезд евреев без промежуточных отсидок в Австрии и Италии). Докладная записка об этом была направлена Горбачеву через Загладина. Были у меня и другие важные встречи в США, о которых я сообщал непосредственно через помощника генсека А.М. Александрова-Агентова. Но, казалось бы, за это должны были последовать благодарности, а не увольнение. Между тем факт оставался фактом.

Я тогда стал шаг за шагом распутывать цепочку событий, которые привели к такому финалу и, конечно, нашел разгадку. Нетерпеливый читатель найдет её в соответствующем разделе моих воспоминаний.

А теперь всего несколько слов о том, как важны подлинные, а не мнимые друзья в тяжелые минуты жизни. Такие друзья измеряются не стажем знакомства и не числом совместно выпитых бутылок, а тем, как они к тебе относятся, когда ты попадаешь в беду. Здесь ограничусь несколькими эпизодами.

Как часто бывает, меня тогда сторонилось подавляющее большинство моих знакомых. Из цекистов только Виктор Линник, работавший тогда в Отделе международной информации, продолжал ходить со мной в цековскую столовую, пока меня туда ещё пускали. Юра Бузулуков из Отдела пропаганды устроил мне встречу с помощником Егора Лигачева, который тогда считался вторым человеком в партии. Из этого ничего не получилось, но чистосердечная поддержка Юры меня очень тронула.

В те дни написал я очередную статью для «Правды» и отправил в редакцию Борису Котову. Он тогда был заместителем редактора международного отдела и часто заказывал мне материалы. На этот раз я ему позвонил и предупредил:


— Имей в виду, меня из ЦК выгнали.
— А мне это безразлично, — ответил Борис. — Я тебя печатал и буду печатать.

Как это часто бывает, помогали тогда не столько так называемые близкие друзья, сколько просто порядочные люди. Мысль о переходе в пражский журнал подал совсем не близкий мне заместитель заведующего «братским» отделом социалистических стран Георгий Хосроевич Шахназаров. В первые дни после увольнения, когда я ещё приходил в свой кабинет, он вдруг зашёл ко мне сам и попросил рассказать, как это всё случилось. Я ему поведал, что мой лучший друг Загладин предложил заштатную должность в секции по критике западных теорий в Академии наук.
— Ну вот ещё, — возмутился Георгий, — а почему бы Вам не попроситься в Прагу, в журнал «Проблемы мира и социализма»?
Он же сам подал эту идею Загладину, который отнесся к ней довольно инертно, если не сказать прохладно. Дело сдвинулось, когда подключился Виталий Сергеевич Шапошников, человек вовсе мне не близкий, но просто хороший мужик. Он быстро устроил мне свидание с приехавшим в Москву шеф-редактором пражского журнала Юрием Александровичем Скляровым. Тот задал мне только один вопрос:
— Вы идёте к нам с охотой?
И получив утвердительный ответ, сказал, чтобы оформляли. Характеристики Шапошникова ему было вполне достаточно.

Виталий Сергеевич был колоритной фигурой, довольно необычной в аппарате ЦК. Большой любитель выпить, он никогда не терял головы. Обладая богатырским здоровьем, круглый год ходил на работу с Кутузовского проспекта пешком, причем зимой пальто не надевал. Говорили, что он был вхож во многие вышестоящие кабинеты, где сидели такие же простые мужики. Пономарев ценил его за эти связи и способность улаживать назревавшие конфликты на вершинах власти. Ко мне Виталий питал инстинктивную симпатию, причем ещё до того, как узнал меня по работе. Ещё когда меня оформляли в ЦК, многие мои «доброжелатели» предупреждали: «Кого вы берёте? Он же грубиян». На что Виталий Сергеевич отвечал: «Ничего, мы тут сами грубияны».

Благодаря таким, как он, моё устройство на работу в Прагу длилось сравнительно недолго. Кстати говоря, проводилась стандартная тогда проверка по всем линиям, в том числе и КГБ. Результаты были однозначные: я оказался выездным во все страны мира. Версия о моих «чрезмерных контактах» оказалась ложной.
Как оказалось позже, уход из ЦК предоставил мне большие возможности для творчества. А в августе 1991 года, наблюдая из-за рубежа по телевидению за процессией изгоняемого со Старой площади аппарата ЦК, я понял, что хотя и не по своей воле, но убрался я оттуда вовремя.

КОНСУЛЬТАНТ ЦК


1 июля 1980 года, буквально на следующий день после своего прилёта из Нью-Йорка, явился я на свою новую работу в консультантской группе Международного отдела ЦК КПСС. Встречавший меня накануне в аэропорту Шереметьево сотрудник отдела покосился на мою бороду и бросил: «Если её оставите, это будет единственная в отделе и во всем ЦК борода». Я намёк понял и, придя на работу и доложившись начальству, осведомился, где в здании парикмахерская. Через полчаса вернулся в свою комнату чисто выбритым.

Бороду я носил с 1967 года и сохранял её, несмотря на смену нескольких мест работы. Помню, как первоначально вздрагивали охранники советской миссии при ООН, когда я туда приходил. Миссию тогда часто осаждали группы воинственно настроенных сионистов. К тому же напротив здания миссии находилась синагога, и наши ребята-охранники поначалу принимали меня за местного правоверного еврея.

Но ООН — ООН, а ЦК — ЦК. Начиналась новая глава в моей жизни, и она требовала и моего внешнего физического обновления.
Коллектив, в который я теперь приходил, не был для меня совершенно чужим. Скорее наоборот. С первым замом Пономарева — Вадимом Загладиным и заведующим консультантской группы Юрой Жилиным мы вместе учились в МГИМО, а позже работали в журнале «Новое время». То же относилось к четырем консультантам и выпускникам МГИМО — Игорю Соколову, Вадиму Собакину, Саше Беркову и Коле Ковальскому. Еще одного консультанта — Сашу Вебера я знал как регулярного автора статей в «Новом времени». И только один член группы — Андрей Ермонский был для меня новым человеком.

Знал я и некоторых других сотрудников и руководителей отдела — тогдашних и более ранних — Карена Брутенца, Ростислава Ульяновского, Елизара Кускова, Виталия Корионова. С Брутенцом не раз общался, работая в МГИМО, как с одним из самых знающих наших специалистов по Ближнему Востоку. Ульяновский в 1967 году направлял меня в командировку в Грецию в помощь тамошней компартии, проводившей международную научную конференцию. Сам Ульяновский ещё до работы в ЦК был известен как видный ученый, автор монографии об Афганистане.

К моему приходу в ЦК Елизар Ильич Кусков уже там не работал из-за тяжёлой болезни, но незадолго до того был первым замом Пономарева и считался одной из самых светлых голов в этом учреждении. Он меня знал по участию в подготовке разных документов, к чему привлекали нас, работников Академии наук. Как-то в середине 1970-х годов мы случайно пересеклись в нью-йоркском аэропорту, откуда он возвращался в Москву из очередной поездки. Увидев меня, спросил, чем я занимаюсь. И тут же попросил подготовить для ЦК записку о мировом экономическом положении, что я и выполнил, направив текст поверху, как тогда говорили, «в инстанцию».
Виталий Германович Корионов был предшественником Кускова, но его подвела нетерпимость к начальственному чванству. В одной из поездок в страны Латинской Америки он сопровождал известного грубияна и самодура, члена Политбюро А. Кириленко, который был главой партийной делегации. Руководители местных компартий, хорошо знавшие Корионова, но мало разбиравшиеся в чинопочитании, встречали Корионова как родного и не воздавали, как показалось Кириленко, достаточных почестей ему лично. Кириленко обиделся, обругал Корионова, а по возвращении в Москву добился его снятия с работы.

Между тем Виталий Германович был не только высококлассным мастером своего дела, но и талантливым публицистом. Он получил престижное назначение политическим обозревателем в газету «Правда», где выступал с острыми статьями до глубокой старости, в том числе и при новом режиме — в 1990-х годах.

Был он и просто порядочным человеком. В 1960-х годах, будучи заместителем директора ИМЭМО, я участвовал в работе группы по подготовке международного раздела доклада Л.И. Брежнева на очередном съезде КПСС. Работали на бывшей «ближней» даче Сталина в Кунцево. Вечерами иногда выпивали. Во время одного из таких коллективных возлияний кто-то зажёг дрова в камине одной из комнат. Наутро комендант дачи, женщина, служившая там со сталинских времен, пожаловалась Корионову, как старшему группы на произошедшее «безобразие» («сожгли дрова товарища Сталина»!) и пригрозила отрапортовать в управление делами ЦК. Виталий Германович почему-то вызвал меня (в этой комнате с камином стояла отведенная мне кровать) и строго спросил: «Кто поджёг дрова?» Признаться, я очень смутно помнил события той ночи, но ответил так:
— Ну какая теперь разница? Допустим, что я.

Насколько я понимаю, В.Г. постарался замять дело, потому что больше к этой истории никто не возвращался. Правда, эпизод этот вошёл в цековский фольклор, где я фигурировал в качестве поджигателя дров товарища Сталина.
Беглому знакомству с высшими чинами Отдела я был обязан и другому эпизоду. В начале 1970-х годов я работал в Сибири и иногда наезжал в Москву. В один из таких приездов мой старый товарищ по МГИМО Игорь Соколов позвал меня на «обмыв» его докторской диссертации в ресторане гостиницы «Националь». В это время он уже работал консультантом в Международном отделе ЦК и на свой «сабантуй» назвал чуть ли не всё его руководство. Я приехал, когда большинство гостей уже собралось, а растерянный Игорь ждал меня внизу у входа.

— Что же ты опаздываешь? — недовольно сказал он. — Ты ведь обещал быть тамадой.
Я, признаться, забыл об этом обещании, но главное — прибыл с другой деловой встречи, где «раздавил» на двоих почти литр водки. Я сказал Игорю, что, будучи нетрезв, могу невзначай наговорить лишнего и кого-то обругать. Но Игорь сделал обиженное лицо, и мне пришлось согласиться. Я уже не помню, как я провёл тот вечер, но только после его окончания ко мне подходили и трясли руку и Кусков, и Шапошников, и ещё кто-то. Как мне удалось их всех рассмешить и ублажить, понять не могу. Но, видимо, с тех пор они прониклись ко мне добрыми чувствами.
Но вот теперь я и сам служу в аппарате ЦК, перекочевав из мира академии и дипломатии в мир партийной бюрократии. Впрочем, сказать так, было бы большой натяжкой, потому что Международный отдел того времени был мало похож на бюрократическое учреждение. Об этом говорил и его состав, в котором бывших гос- и партчиновников практически не было, а работали в основном либо специалисты, выросшие в его недрах, либо люди из научного мира.

В нашей консультантской группе только Юра Жилин и Андрей Ермонский вышли из журналистики и не имели учёных степеней. Остальные все до единого были докторами или кандидатами наук.
Это отражало заинтересованность Б.Н. Пономарева в том, чтобы поддерживать свою репутацию не только как политика, но и как ученого. Сам он был академиком (по отделению истории АН СССР), часто выступал с научными докладами и статьями, правда, главным образом по проблемам мирового коммунистического, рабочего и национально-освободительного движения. Всё это время от времени оформлялось в виде книг. Для такого насыщенного творческого потока требовалась помощь наших консультантов.
Но, конечно, не только для этого существовала консультантская группа. Отдел участвовал в составлении многих партийных документов, например докладов генсека на съездах КПСС, его выступлений на пленумах ЦК, встречах коммунистических и рабочих партий, высоких заявлений по разным вопросам.
Особое место в этой работе занимала подготовка международного раздела доклада генсека на очередном партийном съезде. По традиции, заведенной ещё при Сталине, раздел этот начинался с характеристики главных тенденций в развитии зарубежного мира, прежде всего в капиталистических и развивающихся странах. В этой части обычно формулировались теоретические положения о новых явлениях в развитии всей международной обстановки и мира капитализма в особенности.

Новые идеи черпались, как правило, из разработок институтов Академии наук, занимавшихся международной тематикой. Естественно, что институты стремились зафиксировать свои, часто спорные тезисы в докладе генсека, придав им тем самым характер официальной, не подлежащей критике теории.
Конечно, всё это зависело от личности генсека. Одно дело — Сталин, считавший себя классиком марксизма и имевший вкус к теории. Он мог вполне оценить и сделать частью собственного вклада идею Е.С. Варги о «деформации цикла» и «депрессии особого рода» (см. доклад на 17-м съезде). Другое дело — Н.С. Хрущев, который в теории не разбирался, но считал, что «так надо», а потому послушно включал в свои доклады тезисы о мирном сосуществовании или «новом этапе общего кризиса капитализма», чего настойчиво добивались академик А. Арзуманян и главный редактор журнала «МЭМО» Я.Хавинсон.

Впрочем, истинное отношение Хрущева к классикам марксизма было совсем не библейским. Рассказывают, что секретарь ЦК и академик Петр Николаевич Поспелов как-то зашёл к Никите Сергеевичу напомнить, что тот опаздывает на торжественное открытие Музея Маркса и Энгельса. Вождь был сильно занят и встретил Поспелова следующей тирадой:
— Да пошёл ты подальше со своими евреями.

Оглушённый академик буквально выкатился из кабинета Хрущева и ещё долго не мог прийти в себя, причитая: «Как он мог? Как же это он мог?»
Что касается Л.И. Брежнева, то он теории не только не любил, но и даже активно сопротивлялся, когда ему пытались, особенно на первых порах, вставлять сложные, по его понятиям, теоретические формулы. Помню, как были потрясены сочинители одного из его докладов, когда в возвращенном им варианте против слов «государственно-монополистический капитализм» стояла его пометка: «К чему здесь эта наукообразная галиматья?» Сделать из этого генсека теоретика марксизма при всем желании было невозможно.

Станислав МЕНЬШИКОВ