«СЛОВО», 24 марта 2006 года

НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Часть третья

ДЬЮЛА ХОРН
И СУДЬБЫ ВЕНГРИИ

Поскольку социалистические страны относились к ведению другого, «братского» отдела ЦК, мы туда по делам ездили редко. Расскажу об одном эпизоде, связанном с командировкой в Венгрию в 1981 году. Ехал я не один, а в составе делегации сотрудников Института США и Канады, которую возглавлял зам. директора Радомир Богданов. Группе предстояло обсудить ситуацию в США и их внешнюю политику с учеными-международниками Венгерской академии наук. С той стороны в обсуждении также участвовал представитель международного отдела венгерского ЦК. Нас отвезли в гостиницу на озере Балатон, где и проходили заседания. Стояла довольно тёплая погода, и в перерывах мы ходили купаться.

Это было трудное время в советско-американских отношениях. С момента ввода наших войск в Афганистан в декабре 1979 года администрация Картера заняла по отношению к СССР весьма жесткую позицию, а с приходом к власти в январе 1981 года Рональда Рейгана, называвшего Советский Союз «империей зла», положение и вовсе стало мрачным. США решили разместить в странах Западной Европы ядерные баллистические и крылатые ракеты среднего радиуса действия, а мы в Восточной Европе свои ракеты СС-20 (в классификации НАТО). Подписанный летом 1979 года в Вене Договор ОСВ-2 был фактически сорван. Правда, в 1980 году все же начались новые переговоры в Женеве о ракетах средней дальности, но в тех условиях они не давали результата. От разрядки 1970-х годов не осталось и следа.

Поэтому мне показалось странным, что венгерские коллеги заняли на семинаре весьма мягкую позицию в отношении внешнеполитического курса США, а мои коллеги из московского Института США им не только не возражали, но по большей части даже поддакивали. Меня также удивила поддержка моими коллегами экономической политики новой американской администрации — т.н. рейганомики, т.е. курса на увеличение военных расходов при значительном сокращении налогов на корпорации и богатые классы.

Будучи решительно не согласен с такой оценкой, я выступил с собственным мнением, которое расходилось с мнением большинства  присутствующих. Я отрицал необходимость идти американцам на односторонние уступки в вопросах ядерного оружия, подчеркивая, что наша мягкость не даст нам каких-либо дивидендов в экономической сфере. Из выступлений венгерских коллег я понял, что американская дипломатия специально заигрывала со странами Восточной Европы, обещая им экономическое сотрудничество в обмен на отказ от единого фронта с Советским Союзом по вопросам ракетно-ядерных вооружений. Конечно, можно было понять собственные интересы Венгрии, которая прямо не участвовала в ракетном соревновании, но очень нуждалась в западных кредитах для модернизации своей экономики. Кстати говоря, слушая венгров, я понял, что проводимые ими тогда рыночные реформы (намного раньше, чем они начались у нас) ощутимого положительного эффекта не давали. Переживавший собственные трудности СССР серьезно помочь им не мог (сверх поставок нефти по низким ценам). Отсюда и возникало естественное тяготение к западному рынку и неприятие нашего жесткого внешнеполитического курса, который, как считали местные аналитики, был отчасти повинен в очередном кризисе советско-американских отношений. Вместе с тем в то время отказываться от поддержки СССР перед лицом агрессивно настроенной администрации Рейгана было по большому счету предательством общих интересов наших стран.

Что касается «рейганомики», то она вела к колоссальному росту двух финансовых дефицитов — федерального бюджета США и их платёжного баланса. Американская экономика могла выдержать такой двойной прессинг только при условии массивных продаж облигаций казначейства США иностранным инвесторам, т.е. за счёт многомиллиардных заимствований в Западной Европе и Японии. Тем самым сокращались и возможности западного кредитования Восточной Европы. Свои соображения я изложил открыто, не прибегая к особой дипломатии.

Это вызвало недовольство Радика Богданова, который в личном разговоре стал упрекать меня во внесении разнобоя в позицию советской делегации. Я отвечал, что мы общей позиции не вырабатывали, спор был научный, а потому каждый имел право говорить от себя. Кроме того, я прямо сказал ему, что не имею права не реагировать на взгляды и оценки, которые расходятся с советской внешней политикой. Богданов понял, что нажимать на меня бесполезно, и больше к этому вопросу не возвращался. Тем не менее он счёл нужным о наших разногласиях информировать Дьюлу Хорна, который тогда работал заместителем заведующего международным отделом ЦК венгерской партии. После завершения семинара, когда мы уже вернулись в Будапешт, Хорн пригласил меня одного на ужин в одном из столичных ресторанов. После светского обмена впечатлениями о только что прослушанной венгерской оперетте в местном театре и вопросов об общих знакомых Дьюла осторожно перешел к оценке прошедшего семинара. Суть сказанного сводилась к тому, что не хотелось бы, чтобы я в своем отчёте в ЦК акцентировал внимание на возникших разногласиях. Хорну было прекрасно известно, что, несмотря на лично очень хорошие отношения между Л.И. Брежневым и венгерским руководителем Яношем Кадаром, в «братском» отделе ЦК КПСС венгерских товарищей считали ревизионистами. И мой хозяин по столу опасался, что к этому антивенгерскому хору у нас присоединится отдел Пономарева. Тем более что на семинаре вскрылись особые взгляды венгерской стороны по вопросам внешней политики, а это уже пахло не ревизионизмом, а нечто большим.

В то время моему собеседнику было уже под пятьдесят (он родился в 1932 году), т.е. был всего на пять лет моложе меня, и мы могли в неформальной обстановке говорить на равных. Это был приятный, внешне обходительный человек, умевший казаться искренним. До прихода к власти в стране коммунистов он несколько лет работал механиком на заводе, основанном известным немецким концерном «Сименс». В 1949 году новая власть направила его на учебу в Финансовый институт в Ростове-на-Дону, который он окончил в 1954 году (по-русски он говорил свободно и практически без акцента). После нескольких лет работы в министерстве финансов он был взят на дипломатическую работу, а с конца 1960-х годов перешёл в международный отдел ЦК партии. Одним словом, это был образованный и опытный чиновник, хорошо осведомленный в вопросах внешней и экономической политики. Тот факт, что он не стал дезавуировать высказывания своих ученых коллег на семинаре, только подтвердил сложившееся у меня мнение, что они нисколько не импровизировали, а отражали линию, складывавшуюся в руководстве венгерской партии и государства.

Я тогда сказал Хорну, что в отчёте напишу всё, как есть, а уж начальство пусть разбирается. В конце концов научная дискуссия тем и ценна, что в ней участники высказываются свободно. Хорн понял меня по-своему.

— Вы не думайте, — сказал он, — я не какой-нибудь правый оппортунист. Мы все из рабочей среды и в партии не первый год. Знаете, в 1957 году во время восстания в Будапеште контрреволюционеры повесили моего родного брата на фонарном столбе. Он был тогда первым секретарем горкома партии. Этого забыть нельзя.

Его слова глубоко врезались мне в память. Такой товарищ не может быть предателем. Мы молча помянули его брата и вскоре разошлись.

Как оказалось, Богданов по возвращении в Москву пожаловался через Г. Арбатова моему начальству. Меня вызвал А. Черняев и потребовал объяснений. Но, выслушав мой рассказ и прочитав отчет, промолчал и больше к этой истории не возвращался. Впрочем, как стало ясно с годами, что-либо изменить в позиции венгров было невозможно — ни при тогдашних наших лидерах, ни тем более при М. Горбачеве.

Что касается Дьюлы Хорна, то через несколько месяцев он стал заведующим международного отдела ЦК своей партии. Но это было только началом его взлёта в заоблачные политические высоты. В 1985 году он стал государственным секретарем, а в 1989 году — министром иностранных дел Венгрии. Как потом сообщалось в прессе, не без участия его ведомства в конце 1990 года через венгеро-румынскую границу была переброшена группа западных агентов, которые организовали в Трансильвании восстание, приведшее к падению и казни румынского президента Николае Чаушеску. Вскоре коммунисты в Венгрии потеряли власть, но Хорн возглавил крупную фракцию партии в парламенте. В 1994 году, уже после водворения в стране капитализма, коммунистам удалось выиграть очередные парламентские выборы, и мой будапештский знакомый был назначен премьер-министром. Запад не препятствовал этой «малой реставрации». За четыре года его правления мало что изменилось в жизни народа, и в 1998 году в возрасте 66 лет он окончательно ушел с политической арены. Памятуя наш разговор в 1982 году, я карьере Хорна нисколько не удивился.

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ

На нашем отделе лежали также контакты с социал-демократическими партиями, главным образом в Западной Европе. Эта сфера деятельности КПСС открылась только после смерти Сталина, но долгое время была скована общей атмосферой холодной войны и стала заметно оживляться только с 1970-х годов в период разрядки при Л.И. Брежневе. Заслуга в этом безусловно принадлежала Б.Н. Пономареву, который не мог не видеть постепенное падение роли компартий в странах капитализма и искал другие каналы для расширения нашего влияния в рабочем движении и левых кругах этих государств. Конечно, при этом сохранялись глубокие идеологические различия, но обе стороны искали и находили общие интересы, главным образом по вопросам войны и мира. Проще говоря, мы видели в социал-демократах немалую силу, которая при известных условиях могла сдерживать наиболее агрессивные и проамериканские круги в своих странах.

К тому времени, когда я пришел в ЦК, стали практикой обмен делегаций с некоторыми ведущими социал-демократическими партиями Европы, приглашение наших делегаций на их съезды и даже наше присутствие на конгрессах Социалистического Интернационала. Ничего подобного при Сталине, когда социал-демократов у нас именовали «социал-предателями», а то и «социал-фашистами», представить себе было бы невозможно.

Мое участие в этих контактах было эпизодическим. Первым таким опытом была поездка в Хельсинки на семинар с финскими коллегами.

Эта была первая социал-демократическая партия, с которой у КПСС наладились рабочие связи. Перед Второй мировой войной финская социал-демократическая партия была настроена резко антисоветски, а её многолетний лидер и премьер-министр страны Вяйнё Таннер был одним из ярых сторонников вовлечения Финляндии в войну на стороне фашисткой Германии. После войны он был осужден как военный преступник, но отсидел менее трёх лет, вернувшись в 1957 году на пост председателя СДПФ. С середины 1950-х годов его влияние ослабло, к руководству партии пришли новые люди, которые из прагматических или идейных соображений пошли на дружественные контакты с КПСС. Для нас это был важный прорыв, окно в прежде закрытую для нас часть западной политической элиты.

Наш семинар в декабре 1980 года был фактически сверкой часов по главным политическим и экономическим аспектам международной обстановки. Только за год до того советские войска вошли в Афганистан, атмосфера в мире накалилась, и финские коллеги хотели знать, чего дальше от нас ожидать.

Меня поразил удивительно спокойный тон диалога. В оценке текущей ситуации у нас не было серьезных расхождений, несмотря на крайнюю остроту обсуждаемых проблем. Финны отнюдь не поддерживали наше вторжение в Афганистан, но исходили из него, как из совершившегося факта, негативные последствия которого надо было как-то сводить к минимуму. Не нравилось им и начавшееся развертывание ядерных ракет СС-20, но они признавали, что в связи с решением НАТО разместить в Европе свои «Першинги» у Советского Союза другого выбора не было. Напирали они на необходимость поиска компромисса с Вашингтоном и приветствовали начавшиеся в Женеве переговоры по этому вопросу.

Сравнивая потом этот семинар с венгерским, я отметил, что в отличие от венгров финны не требовали от нас смены позиций и вовсе не питали иллюзий относительно поворота к лучшему в политике Вашингтона. Это была спокойная, прагматическая беседа, не затемнённая идеологией. Мы прекрасно понимали, что финны доведут наш настрой до своих коллег в других западных странах, но нисколько не возражали против этого. Именно во взаимном зондаже и был смысл такой встречи.

В сентябре 1982 года мы с женой отдыхали в Доме творчества Литфонда в Пицунде, когда неожиданно пришел срочный вызов из Москвы. Помню, что погода вокруг столицы стояла на грани нелётной, и наш самолет долго кружил, прежде чем приземлился во Внуково. Прибыв на работу, я узнал, что предстояло на следующий день лететь в Бонн на встречу с делегацией социал-демократической партии Германии. Нашу делегацию возглавлял первый заместитель заведующего отделом внешнеполитической пропаганды ЦК Валентин Михайлович Фалин.

Это был один из крупных советских специалистов по Германии, прошедший долгую школу дипломатической работы в МИДе и зарубежных посольствах. Почти восемь лет — с 1971 по 1978 год — он прослужил советским послом в ФРГ, был там очень активен, имел кучу контактов и пользовался среди немцев большой известностью.

В то время центральным вопросом международной политики по-прежнему было предстоявшее размещение американских ракет средней дальности в Европе, намеченное на декабрь 1984 года. До этого момента оставалось более года, и СССР делал все возможное, чтобы поднять западноевропейскую общественность на кампанию протеста. В Англии и Голландии, где готовились базы для «Першингов», шли бурные демонстрации. Было важно, чтобы в ФРГ и соседних странах люди присоединились к этим протестам. Это, конечно, в немалой степени зависело от позиции западногерманских социал-демократов. Тем более что тогда они стояли у власти.

Однако отношения КПСС с этой партией были непростыми. Председателем СДПГ был Вилли Брандт, который издавна симпатизировал нашей стране и, как федеральный канцлер, в начале 1970-х годах много сделал для улучшения взаимных отношений, в частности для урегулирования берлинской проблемы. Но после того, как в числе его помощников был обнаружен агент разведки ГДР (Гюнтер Гийом), Брандт был вынужден уйти из правительства. Канцлером же стал Гельмут Шмидт, представитель правого и более проамерикански настроенного крыла партии. Брандт, как председатель партии, часто бывал в Москве и встречался с Л.И. Брежневым, а Шмидт чаще бывал в Вашингтоне, и в Москву приезжал только по официальной государственной линии. Но Брандт оставался также председателем Социнтерна и сохранял большой авторитет в европейских столицах.

Ждать от Шмидта противодействия ракетно-ядерным планам НАТО было бы наивно, но рассчитывать на поддержку и сочувствие Брандта мы могли. В то время переговоры в Женеве о ракетах среднего радиуса возобновились, но продвижения там не было, да и не могло быть. США не собирались откладывать размещение своих ракет, а СССР ещё не завершил собственного размещения СС-20. Наша сторона утверждала, что своими ракетами СС-20 мы нисколько не нарушали паритета с США — принципа, обозначенного венским Договором ОСВ-2 о стратегическом оружии. Всё дело в том, как считать средства доставки. Если принимать в расчёт ядерные силы Англии и Франции, нацеленные на СССР, то размещенные нами СС-20 только восстанавливали равновесие. Америка же не хотела включать своих союзников в общий баланс и настаивала на том, что именно их «Першинги» и крылатые ракеты восстановят паритет. Задача нашей делегации состояла в том, чтобы убедить западных немцев в правоте нашего подхода и дать им дополнительные аргументы против размещения новых американских ракет.

Не скажу, что мы полностью добились своего, но на левую часть руководства СДПГ наши аргументы все же подействовали. Это было заметно по неформальным встречам, которые происходили в Бонне по вечерам и, учитывая немецкую любовь к пиву, иногда затягивались за полночь. К тому же сам Вилли Брандт появился на одном из последних заседаний семинара и дал ему высокую оценку.

Но наших собеседников больше всего волновал надвигавшийся тогда правительственный кризис. Ожидалось, что четыре члена коалиционного кабинета от Свободной демократической партии (СвДПГ) выйдут в отставку. Так оно и случилось 17 сентября, сразу же после нашего отъезда. Шмидт создал правительство меньшинства, но 1 октября бундестаг отправил и его в отставку и назначил канцлером лидера христианских демократов (ХДС-ХДП) Гельмута Коля. Ему предстояло пережить горбачевские политические новины, распад СССР и стать «лучшим другом» Бориса Ельцина.

Через год состоялся ответный семинар КПСС—СДПГ, на этот раз в Москве. На этой встрече запомнился молчавший всю дорогу новый директор ИМЭМО А.Н. Яковлев и очень активный Юлий Квицинский, блестящий дипломат, один из наших главных переговорщиков в Женеве. Квицинский прекрасно владел деталями этого дипломатического марафона, и бывшие тогда уже в оппозиции немецкие эс-деки слушали его с интересом. Но противостоять американским ракетным планам не могли, даже если бы захотели.

Приблизительно в то же время В.В. Загладин взял меня с собой в Париж на встречу с французскими социалистами. В этой поездке был и Иван Фролов, известный философ, который позже, уже в горбачевское время, работал главным редактором «Коммуниста» и «Правды», а также некоторое время помощником генсека. В этой поездке мы с Фроловым служили чем-то вроде статистов, гуляли вечерами по Парижу, тогда как Загладин активно общался с руководством социалистической партии. Переговоры эти были сугубо доверительными, и нам он о них не рассказывал. Вадим прекрасно владел французским и несколькими другими языками, был на короткой ноге со всеми видными лидерами коммунистических и социалистических партий. Он не раз был личным гостем в доме и загородной усадьбы Франсуа Миттерана, лидера соцпартии и французского президента в 1981—1996 годах.

На этот раз Вадим практически не мог вырваться из бесконечной череды встреч. А после них до поздней ночи шло оформление отчётов, которые тут же отправлялись поверху в центр. В организации встреч и подготовке отчетов активно участвовал глава парижской резидентуры КГБ Николай Николаевич Четвериков, разведчик со стажем. На нем лежало поддержание контактов с руководящими деятелями французских социалистов, которые его хорошо знали и не видели в этом ничего зазорного, т.к. он был в данном случае лишь передаточным каналом между двумя партиями. О шпионаже в данном случае не могло быть и речи.

Тем не менее на этой почве возникали неприятные казусы. Например, в апреле 1983 года, вскоре после нашей поездки в Париж, Николай Четвериков был выслан из Франции тамошними властями «за деятельность, несовместимую с дипломатическим статусом». И сделали это находившиеся у власти те самые социалисты, которые не только находились с ним в контакте, но и были прекрасно осведомлены о его функциях в советском посольстве. Видимо, в Вашингтоне захотели скомпрометировать кого-то из деятелей ФСП, заодно и его связи с советским резидентом. В пику американцам Николай Николаевич был сразу же после этого назначен первым заместителем заведующего Отдела международной информации ЦК КПСС, что подтвердило его высокий партийный статус.

Чтобы завершить тему о социал-демократии, расскажу еще об одной встрече, которая состоялась в конце 1980-х годов, когда я на Старой площади уже не работал. На этот раз судьба занесла меня в Стокгольм, где готовил статью о шведской модели социализма для пражского журнала компартий. Я имел подробную беседу с одним из «ясных голов» тамошней соцпартии, фамилию которого я, к своему стыду, забыл. Рассказав мне многое о тамошней социальной системе, собеседник перешёл на злободневную тогда тему судеб СССР. Это было перед самым концом горбачевской перестройки, и многим как у нас, так и на Западе становилось ясно, что дело идет к развалу если не государства, то социального строя.

— Очень печально, если ваш социализм рухнет, — сказал швед. — Да, идеологии у нас во многом разные, но Вы даже не представляете, насколько нас все же объединяет внутреннее родство. Поражение социализма в такой огромной и мощной стране, как Советский Союз, будет сильным ударом и по нашему социализму, по всей западной социал-демократии. Поэтому у нас к вам только одно пожелание — держитесь как можно крепче.

Конечно, голос нашего шведского друга не был услышан. Логика истории оказалась иной. Но он был прав: после распада СССР и перехода в России к капитализму социал-демократия перенесла сильный удар, в том числе и в Швеции, где на несколько лет она лишилась власти. В других странах Западной Европы социал-демократия выжила и кое-где даже вернулась к власти. Но всюду сильно поправела, во многом сравнявшись по взглядам и на практике с буржуазным центром политического спектра.