«СЛОВО», 31 марта 2006 года

НА СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Часть четвертая

РЕЗЕРВЫ РАБОЧЕГО ВРЕМЕНИ

В первые дни работы в ЦК я получил от Вадима Загладина несколько дружеских советов. Один из них состоял в том, чтобы не торопиться с выполнением заданий. Если сказано подготовить некий текст, скажем, к пятнице, то писать его надо сразу же, класть в сейф и раньше времени не подавать начальству. Так образуется резерв времени, которое можно использовать для других занятий. Работать к сроку было признаком хорошего тона. Излишнее рвение возбуждало чувство ревности у коллег и раздражение у начальства, т.к. сбивало его с собственного личного графика.

Я, конечно, усвоил это правило ещё на прежних местах работы и потому почти всегда находил время для собственного литературного и научного творчества. Так было и в ЦК. Тем более что предложений печататься и выступать было хоть отбавляй. Два-три раза в год я печатал свои «подвалы» или «трехколонники» по вопросам мировой экономики в «Правде», что считалось весьма престижным. Писал и статьи по внешней политике, например, о рейгановской программе «звездных войн» для журнала «Международная жизнь». Я уже упоминал о статье о «длинном цикле» Кондратьева в «Коммунисте», вызвавшей проблемы с теоретиками из Компартии США.

Кроме того, считал своим долгом издать подготовленный за время работы в ООН моей покойной первой женой Мариной Меньшиковой глоссарий экономических терминов. Его согласилось издать новосибирское отделение издательства «Наука». Эта книга под моей редакцией вышла в 1983 году под названием «Английские экономические термины».

Другой долг был перед моим отцом, который после ухода на пенсию работал над своими мемуарами и не успел их закончить. По оставленным им рукописям и черновикам я подготовил к печати первый том этих воспоминаний о годах его работы послом в США. Весь этот период пришелся на время пребывания у власти Н.С. Хрущева, и передо мной встала сложная задача: как писать, не упоминая Никиту Сергеевича, имя которого оставалось «табу» для печатных изданий вплоть до середины горбачевского времени. Приходилось называть его то председателем Совета Министров СССР, то «советским руководителем», но фамилию не упоминать. Но и в таком, сильно кастрированном виде книга проходила с большим трудом.

Сначала её отправили на внутреннюю рецензию в американский сектор нашего же отдела, где предложили снять то место, где рассказывалось о перипетиях очередного приезда в США А.И. Аджубея, зятя Хрущева. Аджубей установил контакт с Робертом Кеннеди, братом президента, и обсуждал с ним проблемы, возникшие на ту пору в советско-американских отношениях. Он действовал, не ставя в известность МИД и советского посла в Вашингтоне. Когда по его отчёту у А.А. Громыко возникли недоуменные вопросы, он обратился за разъяснениями к послу. Было очевидно, что, будучи нетрезвым, Аджубей перепутал суть высказываний Кеннеди. Чтобы не ввязываться в историю с близким родственником советского лидера, посол дал уклончивый ответ в МИД. Сотрудник нашего американского сектора счёл этот эпизод «не существенным» и предложил его снять. Издательство с ним согласилось.

На заключительной стадии верстка мемуаров попала в Главлит и там застряла. В это время надо мной сгустились тучи, и ни издательство, ни Главлит не хотели связываться с «сомнительным», теперь уже бывшим консультантом ЦК. Мне пришлось зайти в Кремль к Володе Пархитько, помощнику А.А. Громыко, который тогда был Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Пархитько позвонил начальнику Главлита и от имени своего шефа поинтересовался судьбой мемуаров посла Меньшикова. Этого звонка было достаточно, чтобы Главлит тут же дал добро на выпуск книги. Она вышла в свет в апреле 1986 года под названием «Вашингтон, 16-я улица. Из записок советского посла».

Помимо этого я подготовил новую книгу о капитализме, вышедшую в свет в 1986 году, где писал о некоторых новых тенденциях, которые представляли особую опасность для социалистической системы.

Главной идеей книги была формула о переходе капитализма в новую, транснациональную фазу, которая поначалу способствовала подъёму экономики. В некоторой степени это было связано с длинным циклом Кондратьева. Опасность для социализма была в том, что капитализм получил при этом ещё одно «второе дыхание», тогда как социализм адекватного ответа на этот раз не нашёл. Опасность была и в том, что транснациональный капитализм формировался при гегемонии США, которые были для Советского Союза главным геостратегическим, а не только социально-экономическим соперником. Это также определяло активизацию США и НАТО в гонке вооружений, которая ослабляла СССР экономически.

Не все эти выводы в той книге были сделаны в прямой форме, но они, что называется, напрашивались по смыслу текста. Горбачевская эра в нашей стране ещё только началась, и тогда не было ясно, к чему она приведет. Горбачев признал наличие у нас глубокого структурного кризиса, но его политический курс оказался не контрнаступлением, а фактической сдачей позиций внутри и вовне. Когда я писал эту книгу, предусмотреть такой ход событий в полной мере было нельзя. Но некоторые признаки назревавшего в партии идейного кризиса уже тогда можно было видеть по отдельным эпизодам. Расскажу об одном из них.

ВОКРУГ ПАРТИЙНОЙ
ПРОГРАММЫ

Вскоре после смерти Л.И. Брежнева при Ю.В. Андропове было принято решение о подготовке новой редакции Программы КПСС, которую предстояло принять на очередном съезде партии в 1986 году. Работа по составлению этого документа началась заблаговременно — в 1983 году. Как всегда, на загородной даче засела очередная группа, в которую входили представители Отдела пропаганды, а также директор Института США и Канады Георгий Арбатов, политический обозреватель «Известий» Александр Бовин и только что назначенный директором ИМЭМО Александр Яковлев. Отбор группы был странным, т.к. в неё не вошли такие видные идеологи того времени, как главные редактора «Правды» Виктор Афанасьев и «Коммуниста» Ричард Косолапов, директор Института философии АН Георгий Лукич Смирнов и другие. По-видимому, на таком составе группы настоял новый Генсек Юрий Андропов, который лично знал Арабатова и Бовина, работавших в руководимом им Отделе социалистических стран ЦК ещё до его перемещения в КГБ. Знал ли он об особых настроениях этой группы? Не мог не знать.

Когда предварительный набросок новой Программы был готов, его разослали по Политбюро, и Б.Н. Пономарев направил его некоторым консультантам, в том числе и мне. Меня сразу же неприятно поразило, что в этом варианте был полностью выброшен известный текст В.И. Ленина, с которого традиционно начинались все предыдущие Программы, принятые после 1917 года. Отсутствовала и сколько-нибудь глубокая характеристика особенностей современного капитализма. Я сформулировал свои замечания, Пономарев их направил дальше по назначению.

Через некоторое время Ричард Косолапов через члена редколлегии «Коммуниста» Бориса Лихачева познакомил меня с новым вариантом текста, в котором мои замечания не были учтены. Косолапов знал о моих предложениях, был в основном согласен с ними и предложил мне написать для журнала редакционную (т.е. анонимную, без подписи) статью по существу вопроса. Такая статья была мною написана и вскоре опубликована, вызвав соответствующий общественный резонанс.

Теперь о сути разногласий по поводу ленинского текста. Наиболее важным и актуальным я считал классическое положение о том, что мелкое товарное производство рождает капитализм ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе. Это положение Ленин сформулировал применительно к НЭПу, но оно звучало как предупреждение тем, кто в 1980-х годах ратовал за «рыночный» социализм» без соответствующего контроля и направляющего воздействия государства. Кроме того, в порах плановой экономики укоренился и быстро рос «теневой сектор», который грозил разрушить социализм изнутри. Поэтому я считал необходимым ленинский текст сохранить, как минимум оставить основные его положения. Группа же настаивала, что текст устарел, что Программа должна быть сокращена и не должна вдаваться в «теоретические дебри». Все эти доводы были, конечно, отговоркой, скрывавшей желание подготовить то, что с приходом Горбачева было названо «перестройкой», а на деле было курсом на капитализацию страны.

Не хотела группа принимать и мою характеристику транснационального капитализма. Помню, как на одном из партсобраний в Отделе меня обвинили в каутскианстве, т.е. в перепеве теории «ультраимпериализма» Карла Каутского. Это была, конечно, полная чепуха, поскольку в своем анализе я большое место уделял соперничеству между существовавшими тогда тремя капиталистическими центрами — США, западноевропейским Общим рынком (ныне ЕС) и Японией. Я дал своим критикам отпор, причём настолько чувствительный, что после собрания меня вызывал к себе Анатолий Черняев и журил за чрезмерную «агрессивность».

Вообще надо сказать, что Анатолий нередко принимал сторону упомянутой группы. Как ясно из мемуаров, написанных Черняевым много лет спустя, он в течение всего времени работы в ЦК был двурушником, втайне исповедуя антисоциалистические взгляды. В этом смысле он мало чем отличался от будущего «главного архитектора» перестройки А. Яковлева. Не случайно вскоре после своего избрания Генсеком Горбачев сделал Черняева одним из своих помощников.

Возвращаясь к написанной мною редакционной статье в «Коммунисте», скажу, что довольно долгое время после её публикации моё авторство оставалось тайной. Члены группы бесились, но всё больше по околопартийным сусекам — в открытую полемику на страницах того же «Коммуниста» или «Правды» вступать не решались.

Тем временем скончался Ю.В. Андропов, и Генсеком стал К.У. Черненко. Позиции «группы» ослабели, а редактора «Коммуниста» Косолапова усилились. Ричард считался человеком, близким к новому генсеку. У него на столе в редакции стоял тогда особый телефон прямой связи с Черненко, т.е. минуя обе правительственные «вертушки». На какое-то время «группе» пришлось притаиться.

Но кто-то из редакции журнала всё же проболтался о моём авторстве, и один из членов «группы» Александр Бовин в кабинете Черняева накинулся на меня с грубой бранью. Я тут же предложил ему полемизировать по существу и в открытую. Что касается обвинений в «предательстве», сказал я, то они совершенно не уместны, т.к. я своих взглядов не скрывал и, более того, передал через Пономарева в комиссию, работавшую над текстом новой программы. Черняев слушал наш спор молча. Он явно симпатизировал Бовину, с которым был в приятельских отношениях, но открыто поддерживать его не решался, поскольку чувствовал, что Пономарев на моей стороне.

Но вскоре после смерти Черненко и прихода к власти Горбачева положение стало меняться. Как-то мы с Ричардом обедали в одной из «кремлевских» столовых в Комсомольском переулке, и я завёл с ним разговор об опасностях для социализма пышного расцвета подпольного теневого бизнеса. Я предлагал завести на эту тему дискуссию в его журнале, но он отнесся к моей идее вяло и даже упрекнул в том, что я преувеличиваю серьёзность этой угрозы. Я почувствовал, что при новом генсеке Ричард ведёт себя более осторожно, и не стал настаивать. Но осторожность ему не помогла. Враги Косолапова быстро свели с ним счёты. В январе 1986 года, почти одновременно с моим увольнением из ЦК, его сняли с поста главного редактора «Коммуниста». Он ушёл преподавать в МГУ, где стал профессором кафедры философии.

ЕЩЕ О ДРАКЕ С «ГРУППОЙ»

Вскоре после моего прихода в ЦК друзья меня предупредили, что моему назначению активно препятствовали Юрий Арбатов и близкие ему люди. Арбатов руководил тогда Институтом США и Канады, и присутствие в Международном отделе сильного американиста с независимыми взглядами его не устраивало. Я никак не думал, что наши прошлые личные трения могут вылиться в более глубокий конфликт. И потому со своей стороны старался избегать прямых столкновений. Но оказался чересчур наивен.

Где-то в начале 1982 года я прочитал в журнале «США: экономика и политика» статью, приуроченную к столетию первого советского посла в Вашингтоне Александра Антоновича Трояновского. Поскольку в ноябре того же года исполнялось 80 лет со дня рождения моего покойного отца, который также работал послом в США, хотя и значительно позже, я подумал, что было бы хорошо отметить его годовщину аналогичной статьей. Я позвонил главному редактору журнала Валентину Михайловичу Бережкову, с которым был знаком много лет, и поделился своим замыслом. Валентин дал «добро», статью согласился написать с моей помощью Вадим Загладин, который и отправил ее в журнал. Каково же было моё удивление и возмущение, когда через месяц-другой позвонил Бережков и сказал, что против публикации категорически возражает Арбатов и что статья напечатана не будет.

Загладин отнёсся к этой новости хладнокровно, возражать Арбатову не стал, хотя у него, как высокого партийного чиновника и члена ЦК КПСС, для этого были все возможности. Отказываясь печатать статью, Арбатов шёл на совершенно ненужный конфликт не только со мной, но и с Загладиным. Я же решил так дело не оставлять и рассказал обо всем Пономареву. Борис Николаевич выслушал меня и тут же позвонил по «вертушке» главному редактору «Известий» Алексееву с просьбой опубликовать юбилейную статью о М.А. Меньшикове. По его предложению текст статьи был подготовлен за подписью Михаила Романовича Кузьмина, бывшего зам. министра внешней торговли СССР, с которым отец долгое время работал. К этому времени М.Р. Кузьмин сам уже был пенсионером и жил на даче во Внуково. Я съездил к нему, он внимательно прочитал и поправил текст, охотно подписав его. Через несколько дней статья была опубликована в «Известиях» под заголовком «М.А. Меньшиков — дипломат Ленинской школы». Надо сказать, что статья Загладина также вышла, но в журнале «Вопросы истории».

Через какое-то время на очередном приеме в Кремлевском дворце съездов, куда нас иногда приглашали по торжественным случаям, ко мне подошёл Арбатов и стал интересоваться здоровьем. Я не стал с ним любезничать, а напрямик выразил свои чувства:

— Наверно, надо сильно ненавидеть сына, — сказал я, — чтобы делать пакости его покойному отцу. Впрочем, — добавил я, — удалось обойтись без твоих услуг.

— Ты об «Известиях?» — поморщился Арбатов. — Мне рассказывали. Там не обошлось без большого давления сверху.

С этим он и отошёл. Меня удивило, что он даже не стал оправдываться и не привёл каких-либо аргументов в защиту своей позиции.

В 1982 году скончался Николай Иноземцев, который 16 лет возглавлял Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) после смерти А.А. Арзуманяна. О моей работе в этом институте в качестве заместителя директора подробно рассказано в другой главе. Когда встал вопрос о преемнике Иноземцева, всплыла и моя кандидатура. Кто именно меня выдвинул, не знаю. Сначала об этом, как водится, пошли слухи в академических и партийных кругах, а потом они стали обретать некоторую плоть. Меня вызвал к себе помощник генсека Ю.В. Андропова Борис Владимиров, которого я знал раньше, когда он работал в Отделе пропаганды.  Борис поинтересовался моими настроениями насчет возможной новой работы, сказав, что на это имеются хорошие шансы. Он попросил написать записку с предложениями о том, как дальше строить работу Института. В своей записке я делал акцент на необходимость развить экономическую сторону исследований. Дело в том, что Николай Иноземцев по образованию и профессии был историком и к экономическим исследованиям интереса не питал. Этот участок после моего ухода из института был в некотором загоне. В своей записке я предлагал сделать акцент  на прогнозных исследованиях, тем более что при трудностях нашей экономики нужда в этом была большая. Владимиров сообщил мне, что Андропову моя записка понравилась.

О разговоре с Борисом Владимировым я поставил в известность Пономарева. Тот заверил меня в своей поддержке, но предупредил, что ситуация вокруг назначения директора ИМЭМО не простая, что есть конкурирующие кандидаты с соответствующей поддержкой и что процесс назначения может затянуться. Так оно и получилось. До меня стала доходить информация, что в самом ИМЭМО и в президиуме Академии наук кто-то организует кампанию против моего назначения. Я, конечно, мог только догадываться, кто стоит за этой кампанией. Тем не менее из президиума Академии ещё летом 1983 года пришла достоверная информация, что приказ о моем назначении собрал все необходимые визы и не сегодня-завтра  должен быть подписан. Но вот неожиданность. В начале сентября стало известно, что возглавлять ИМЭМО будет Александр Николаевич Яковлев, который возвращается с должности посла в Канаде. История этого назначения достаточно поучительна.

Яковлев был «сослан» в Канаду ещё в 1973 году по настоянию М.А. Суслова в связи с делом «русской оппозиции» – лихо закрученной интриги на уровне Политбюро, в которой Александр Николаевич был непосредственно замешан. Так бы и «томился» он в зарубежном изгнании, если бы в 1982 году не скончался Суслов. А в мае 1983 года состоялась поездка в Канаду М.С. Горбачева, который тогда, как секретарь ЦК, курировал сельское хозяйство. Первоначально с этой делегацией должен был лететь и я. Вадим Загладин, сообщивший мне об этом, заметил, что это хорошая возможность познакомиться лично с Горбачевым, который, по общему мнению, находился «на взлёте». Но кому-то эта идея пришлась не по душе, и в поездку отправился другой наш сотрудник. Так или иначе, во время своего канадского визита  Горбачев сблизился с Яковлевым. Судя по его мемуарам, Михаил Сергеевич готовил себе будущую команду единомышленников. Достаточно вспомнить, как он красочно описывает свои тайные разговоры во время уединённых прогулок по черноморскому пляжу на госдаче с Э.А. Шеварднадзе. Аналогичные задушевные беседы происходили и в канадской «глуши». Во всяком случае после этой поездки Горбачев стал настойчиво продвигать Яковлева на единственную тогда ещё вакантную и весьма солидную должность директора ИМЭМО. Это была операция с дальним  прицелом. В Институте Яковлев проработал менее двух лет. С избранием Горбачева Генсеком он перешёл в ЦК заведующим Отделом пропаганды, а затем началась его звёздная карьера в роли «архитектора перестройки».